И ведь было на что посмотреть! Нет, Даллен и прежде, конечно, не мог похаять свою внешность — но и смазливостью особой не отличался. Его это, впрочем, не волновало совершенно — граф йен Арелла располагал к себе сердца отнюдь не правильностью черт. Но здесь и сейчас, убранный для казни, как для праздника, Даллен был обжигающе красив. Особенно хорош был его рот, всегда такой щедрый не столько на слова, сколько на веселые песни и мягкую полуулыбку, а теперь крепко сжатый. Сколько красивейших девушек Шайла мечтали когда-то целовать этот упрямый сильный рот… и ведь нельзя поручиться, что все они вспоминают сейчас это желание с отвращением и стыдом. Такое бывает, и нередко: в преддверии смерти жизнь озаряет лицо последним отблеском красоты.

— Отчего так долго, Ральдэ? — отрывисто спросил король невысокого человека средних лет, который зачем-то покинул охрану, сопровождавшую телегу, и подошел к галерее.

— Последнее желание, ваше величество, — чуть смущенно, словно сомневаясь в собственной правоте, ответил Ральдэ. — Смертнику полагается.

— Действительно, — кивнул король. — И что потребовал этот мерзавец?

Ральдэ, преклонив колено, протянул королю узкий свиток, запечатанный совсем недавно.

— Написать завещание, ваше величество, — ответил он, — Смертнику дозволяется.

Король принял свиток из его рук. Уголок монаршего рта чуть дернулся, но больше король не выказал своего неудовольствия ничем… тем более что относилось оно вовсе не к Ральдэ.

— Приехали! — Стражник толкнул Даллена в плечо. — Вылезай.

Даллен пригнулся, снял серые сапоги из тонкой замши и лишь потом спрыгнул на мостовую. Все как и полагается. Осужденный преступник должен взойти на эшафот только босиком.

Эшафот был невысоким, но таким огромным, словно на нем собирались казнить одновременно сразу десятерых. Но ведь надо же было где-то разместить и плаху, и жаровню, и костер — да и самого Даллена, не говоря уже про палача и троих его подручных.